85 лет назад, знойным летом 1925-го, в Нью-Йорк приехал пролетарский поэт, символ революции – Владимир Маяковский.

Они познакомились на вечере. Он открывал публике свои стихи, а 20-летняя Елена Петровна Зиберт – Элли – их переводила. Поэта покорили её природный ум и интеллигентность, простота и шарм, без малейшего намёка на то, что ныне называют «секси». Потом они бродили по зоопарку в Бронксе, он читал ей стихи про жирафа и кенгуру. Чувствительная к языкам, она сравнивала его виртуозное владение русским с пением соловья. Она спросила его, как пишутся стихи. В ответ он написал небольшую книжку и назвал её «Как делать стихи».

В их отношениях поселился кто-то третий. Имя ему – любовь.

Так прошло два месяца. Незадолго перед отъездом его обокрали, и Америку он покидал без цента в кармане. Купил билет в самую дешёвую каюту на пароходе. Она в слезах вернулась с пристани домой и обнаружила, что вся её постель усыпана незабудками. Таким он был.

От необычного союза родилась дочь, которая получила два имени: русское Елена и ирландское – Патрисия. Казалось, она с детства избегала славы. Сначала звалась Патрисия Джонс, а после замужества – Патрисия Томпсон. Людей с такими фамилиями в Америке тысячи.

Живёт Патрисия Томпсон в районе Вашингтон Хайтс, самой высокой части Манхэттена. Справа Гудзон. В этих местах с середины прошлого века стала селиться в основном русская интеллигенция: художники, музыканты, писатели. Дом, где живёт Патрисия, построен в 1940-х годах. Вернее, это комплекс, именуемый «Хадсон Вью Гарден». Когда-то окна его действительно смотрели на Гудзон. Сейчас, к огорчению старых жильцов, новые дома загородили великолепный вид.

Двадцать лет назад она открыла себя миру. Ей было 65. Сейчас, в свои 84, она преподаёт в Городском университете Нью-Йорка и работает над новой книгой, которая станет продолжением её бестселлера «Маяковский в Манхэттене. История любви». Её мать была членом Конгресса русских американцев. Сейчас Патрисия сама активно участвует в работе Русско-американского культурного центра «Наследие» и видит в деятельности организации продолжение той работы, которой посвятила свою жизнь Елизавета Джонс.

– Елена Владимировна, ваша мать посвятила себя распространению русской культуры вдали от родины. Чувствовали ли вы себя русской до того, как побывали в России?

– Безусловно. Но хотя я и осознавала себя русской, не помышляла попасть в Россию, не учила русский, не читала произведения Маяковского и тем более книги о нём. У всех есть матери и отцы. У меня тоже, и я воспринимала моих родителей как что-то естественное.

Когда я была девочкой, мама брала меня с собой в русскую деревню Чураевку. Это в штате Коннектикут, где расположена известная сегодня вертолётостроительная корпорация «Сикорский». В то время многие русские мужчины, в том числе и русские аристократы, работали на заводе «у Сикорского».

– Каковы были отношения вашей семьи со старой русской аристократией?

– Для нас это был сложный вопрос. Люди, среди которых я росла, были небогаты и не привилегированны. Со стороны русской аристократии я чувствовала к себе некое презрение и потому ощущала себя в какой-то степени обделённой. Но мы не могли афишировать, что отец был знаменитым. Мама никому, кроме очень близких друзей, не раскрывала имени отца. Это было опасно. Много странных вещей случалось в Америке с русскими. Кульгин, который познакомил маму с Маяковским, при странных обстоятельствах утонул. Мама всё время говорила, что мы должны быть осторожны: никогда не знаешь, что может случиться. Но я всё равно расстраивалась, когда русские аристократы демонстрировали своё превосходство. Мама поддерживала точку зрения Толстого, что не следует излишне афишировать своё происхождение, свои титулы. Вот это философия, с которой я выросла.

– Вы выросли с именем Патрисия. Сейчас предпочитаете, чтобы в России вас называли Елена. Кстати, имя «Елена Владимировна» стоит и на дипломе к медали, которой вас наградили в Московском университете имени Ломоносова…

– И я этим очень горжусь. Скажу, что даже больше, чем самой наградой. Это признание меня как дочери моего отца. Маяковский называл нас с мамой «две Элли». Мама – Елена – была большой Элли, а я – маленькой. Красивое русское имя «Елена» дала мне моя крёстная, княгиня Елена Святополк-Мирская, которая была лучшей подругой матери ещё в России. Еленой звали и мою бабушку по материнской линии. А моё американское, вернее, ирландское имя дали мне в честь маминой лучшей подруги Патрисии.

Когда Маяковский уехал, Патрисия помогла маме найти квартиру. Они хотели её снять, но в те времена в таком деле важно было поручительство мужчины, он должен был подписать все необходимые бумаги. И мамин муж – Джордж Джонс, хотя они тогда фактически не жили вместе, дал своё поручительство. Он также записал меня на своё имя, когда я родилась, хотя знал, кто был моим отцом. Это был удивительно благородный человек и прекрасный отец: заботился о моём образовании, поощрял увлечение творчеством. Я писала абстрактные картины и до сих пор храню один из натюрмортов, который написала в 17 лет.

Когда я была уже подростком, мама окончательно развелась с Джонсом и во второй раз вышла замуж. Отчим был немцем, и тоже бездетным. Так что у меня было два прекрасных отчима. Пока мама и отчим были живы, я нигде не говорила о родном отце. Я просто не могла дать понять своему отчиму, что он значит для меня меньше. И к тому же я боялась…

– Как долго боялись?

– Пока была жива Лиля Брик и был жив её приёмный сын. Она лично была сильно заинтересована в том, чтобы я не существовала. Брик старалась всё время держать Маяковского под контролем. Чтобы отвлечь его от мамы, она через свою сестру в Париже познакомила его с Татьяной Яковлевой.

Много лет спустя её дочь Фрэнсин Грэй сделала монополию из отношений её матери с Маяковским. В 2002 году в журнале The New Yorker появилась её статья «Последняя любовь Маяковского». «Последней любовью» она называет свою мать и приводит дату их знакомства – 25 октября 1928 года. Интересно, что на следующий день Маяковский из Парижа написал маме в Ниццу письмо, в котором просил разрешения увидеть нас: «Две милые, родные Элли! Я по вас весь изсоскучился. Мечтаю приехать к вам хотя бы на неделю. Примете? Обласкаете?» Письмо датировано 26-м октября. Когда мы в первый (и единственный) раз встретились, я запомнила только его большие ноги. Больше мы не виделись. Мама была очень осторожна. Как учёный, я спрашивала себя, как это случилось.

Анализируя отношения Маяковского с семьёй Брик, я пришла к выводу, что Осип и Лиля формировали его как поэта и одновременно использовали его талант. Для всех троих этот союз был большой удачей. Вероятно, Осипу также, по личным соображениям, было выгодно, чтобы у Лили, если и был любовник, то не на стороне, а рядом, в поле его зрения. Сама же Лиля признавалась, что самой большой её любовью всегда был Осип.

Подробнее эти взаимоотношения я рассматриваю в книге, над которой сейчас работаю – «Mayakovsky American Love Child». Многие годы единственным полуофициальным источником сведений о поэте была Лиля Брик. Сейчас моя очередь, используя диктофонные записи разговоров с матерью, показать человека любящего, нежного, эмоционального, ранимого, которого знала и любила моя мать.

Мама была полной противоположностью и Лили Брик, и Татьяны Яковлевой. Умная, интеллигентная, образованная, с прямым характером, она обладала природной красотой, которая шла изнутри. Мама никогда не пользовалась косметикой. Имея высшее образование, мама не стеснялась браться за простую работу, а когда представилась возможность, стала преподавать русский, немецкий и французский языки в школах Пенсильвании. Мама никогда не отказывалась от своего русского происхождения, много делала для русской общины. По поводу своих отношений с отцом она не распространялась, справедливо считая, что кроме их двоих, это никого больше не касается. Его смерть стала для неё большим потрясением.

Встреча с Маяковским, несомненно, изменила жизнь матери, но ни она, ни я никогда не хотели жить в тени Маяковского и тем более извлекать из этих отношений какие-то дивиденды. Следуя заветам матери, я сама выбрала свой путь, добившись всего самостоятельно.

– Когда вы всё-таки решили рассказать о себе?

– На тот момент, когда я открыла правду о своём отце, я преподавала в университете, была профессором, имела репутацию учёного, писателя, учителя. Всё это было достигнуто мною с очень обычной и распространённой в Америке фамилией Томпсон.

В 1985 году умерла мама, а в 1986 году – отчим. Я преподавала в Леман-колледже Городского университета Нью-Йорка. Когда приближалась 100-я годовщина со дня рождения Маяковского, я пошла к президенту колледжа Рикардо Фернандесу и предложила отметить юбилей. Мы поставили спектакли «Клоп», «Барышня и хулиган». Торжества продолжались три дня.

– Он не удивился вашему предложению?

– Я ему рассказала, что родилась от такого необычного союза. И это не вызвало здесь никакой необычной реакции. Американцы просто не знают, кто такой Маяковский. Русским понадобилось гораздо больше времени, чтобы признать меня. В России все были уверены, что у Маяковского не было детей, потому что своих детей не было у Лили Брик. Когда я пришла к Евтушенко, он меня спросил: «А где подтверждение? Где документы?» Я ему говорю: «Да вот я сама и есть документ. Посмотрите на меня».

Я категорически отказываюсь делать какую бы то ни было экспертизу ДНК, потому что это означало бы, что я не доверяю своей матери.

– Елена Владимировна, когда вы впервые побывали в России?

– Первый раз я приехала в Россию в 1991 году вместе с сыном Роджером. Он адвокат, специалист в области авторского права. Я никогда не думала, что когда-нибудь поеду в Россию, увижу дедушкин дом в башкирской деревеньке Давлеканово. Сейчас в нём детский дом, и если бы мама об этом знала, она была бы невероятно рада.

Мама уехала из России в 1923 году, но очень любила свою малую родину – Башкирию, республику многонациональную и многорелигиозную. Её родители были потомками выходцев из Германии, переселившихся в Россию при Екатерине II. После революции мама уехала из Давлеканово и в начале 1920-х годов работала с беспризорниками в Самаре, а потом переводчицей в Американской ассоциации помощи голодающим Поволжья сначала в Уфе, а потом в Москве, где познакомилась и вышла замуж за Джорджа Джонса и уехала с ним в Америку. Брак не был долгим, но, несмотря на развод, они остались друзьями.

– Роджер знал историю вашей жизни?

– Это узнавание шло постепенно. Я вышла замуж за человека из очень достойной американской семьи. Имена его предков значатся среди основателей США: дедушка Роджера Шерман от штата Коннектикут подписал Декларацию свободы, Конституцию и два других основных документа, которые легли в основу законодательной системы страны. Поэтому до того, как стать взрослым, Роджер-младший, как американец, гордился своими американскими предками. О Маяковском мы говорили только с мамой, а сына до поры до времени не нагружали тем, что ему было на тот момент сложно понять. Тем более что в Америке ничего не значит тот факт, что вы являетесь потомками Маяковского или, например, Толстого.

Когда мы приехали в Москву, то сразу пошли в Новодевичий монастырь, где похоронен Маяковский, рядом с моей бабушкой, которую я не знала, и тётями Людой и Олей. Я привезла часть праха матери, вырыла ямку между могилой отца и тёти, перекрестилась и высыпала туда пепел, прикрыв землёй и травой.

– Вы сентиментальны?

– Очень! Я поцеловала русскую землю, которая прилипла к моим ладоням. Со времени смерти матери я не теряла надежду, что когда-нибудь часть её соединится с прахом человека, которого она любила. И сама я физически принадлежу России.

– Вы это чувствуете?

– Да. Но я не могла бы жить в советское время, потому что не хотела бы подчиняться тем, в чьих умственных способностях и интеллекте я, мягко говоря, сомневаюсь.

– Вы феминистка?

– Феминизм феминизму рознь! Всё в нашем мире преподносится с точки зрения мужчин: их опыта, их системы ценностей и приоритетов. Потому большинство феминисток думает, что для того, чтобы быть свободной и независимой, женщине нужно стать такой же, как мужчина. Я придерживаюсь иной точки зрения.

– Значит, вы не феминистка?

– Нет, я феминистка, но сторонница того направления, что называется «эстианский феминизм». Я придерживаюсь точки зрения, что женщина должна быть свободна в семье, в выборе карьеры, работы, в политике. Но для этого не следует становиться мужеподобной! При этом и мужчины также должны иметь право делать то, что мы считаем прерогативой исключительно женщин – быть воспитателями, заботиться о детях.

В связи с этим хотелось бы вспомнить, что в Древней Греции был культ богини Эсты (известной в Европе больше как Веста), покровительницы дома, семьи. В Древней Греции символом домашнего хозяйства был очаг. И Эста была духом домашнего очага. Когда я впервые приехала в Россию, то поехала в Загорск. Там монах рассказал мне, что означает форма православных куполов. Он сказал, что это струящийся ввысь дым. Выходит, это то же самое, что греки почитали в Эсте, покровительнице очага. Как противоположность пространству домашнему, покровителем внешнего мира в греческой мифологии считается Гермес, племянник Эсты, ловкач, обманщик. Эти пространства взаимно общаются, но то, что мы наблюдаем сейчас, это торжество Гермеса. Мы забыли Эсту, забыли о доме, о родственных связях.

Я феминистка, но такая, которая ратует за возрождение ценностей дома и семьи, которыми в наши дни женщины жертвуют ради карьеры. Мы должны быть более человечными. Я понимаю феминизм как шаг к человечности, когда женщины и мужчины будут сотрудничать как одинаково значимые для семьи половинки, делить обязанности по дому. Я за свободу женщин. Но я и за то, чтобы мужчины тоже были свободны в своём выборе заниматься воспитанием и образованием детей без того, чтобы ощущать себя женоподобными.

Таким образом, мой взгляд на феминизм можно сформулировать так: мы, женщины, в какой бы сфере ни работали, не можем покинуть дом, забросить наши обязанности по воспитанию детей. Но мы на равных правах можем вовлечь в управление домашним хозяйством мужчин, чтобы наполнить нашу жизнь творческим началом.

В связи с этим меня привлекла идея домашней экономики. Значение этой отрасли науки в академических кругах, на мой взгляд, незаслуженно принижается. Она рассматривает вопросы отношений в семье, воспитания детей, дизайна интерьера, экологии, питания. Тему формирования домашней экономики я рассматриваю в одной из своих книг.

Всего же на сегодня мне удалось написать двадцать две книги. Я воспитывалась без прямого участия отца, но что-то от него внутри меня точно есть. Маяковский писал для молодёжи. Я тоже писала учебники для школьников. Творчество Маяковского было экспрессивно и метафорично. Я тоже использую метафоры в моих философских книгах о повседневной жизни.

– На ваш взгляд, Маяковский был свободен в СССР?

– Он старался, но он не был свободен. В 1929 году он пытался провести выставку, посвящённую двадцатилетию своего творчества, но ему всячески мешали. Луначарский издал приказ бойкотировать выставку. Никто не пришёл. Маяковский был морально истощён, опустошён, уничтожен.

– …и совершил самоубийство?

– Я не верю, что он намеренно совершил самоубийство. У него было будущее. У него была дочка. Я верю, что он видел себя во мне. Но он был по горло сыт засильем номенклатуры, бюрократии. Абсолютно разочарован в системе. Если же он и совершил самоубийство, то его заставили. Как истинного аристократа: молча дали пистолет и две пули. Что ему оставалось?

Я верю, что в пожилом возрасте Маяковский пришёл бы к вере, к Церкви. Ценности, в которые он верил и о которых писал, и ценности христианства – одни и те же, если освободить их от идеологической составляющей. Это уважение к человеку и работе, которую он выполняет.

Сама я считаю себя либеральной протестанткой, но было время, когда ходила в Греческую православную церковь. А когда я езжу в Россию, то обязательно иду в церковь и ставлю свечи за маму и Маяковского.

…Передо мной стояла дочь своего отца. Так, наверное, я могла бы начать своё интервью.

Когда я впервые увидела Елену Владимировну, я увидела Маяковского. Статная женщина с крупными чертами лица, волевым подбородком и такой знакомой по фотографиям поэта вертикальной складкой между бровей. Но это была дочь не того пролетарского горлана, чьи стихи, как образец социалистического реализма, мы учили в школе. В лице его дочери я видела настоящего интеллигента, тонкого, чувствительного человека. Не созданный в угоду системе миф, а человека из плоти и крови.

Несколько часов общения раскрыли для меня удивительно сильную духом и обаятельную женщину: интересную собеседницу, виртуозно, словно играя словами, владеющую английским. Мать и бабушка, учёный и писатель. Потрясающая Патрисия Томпсон. Елена Владимировна Маяковская, которая живёт в Нью-Йорке, в доме с видом на Гудзон.

Татьяна Весёлкина, Нью-Йорк

Источник: газета «Единение» (Австралия)