RUS
EN
 / Главная / Публикации / «Лучше штрафбат, чем русский штык»

«Лучше штрафбат, чем русский штык»

Ги Сайер23.08.2018

Фото: history-doc.ru

75 лет назад завершилась грандиозная Курская битва. Почти два месяца шли упорные сражения на земле и в воздухе. С обеих сторон в них приняли более 4 млн человек, а развернувшиеся танковые сражения не имели себе равных за всю историю Второй мировой войны. Предлагаем взглянуть на ту битву глазами немецкого солдата Ги Сайера, воевавшего в составе дивизии «Великая Германия». По его воспоминаниям, ужас от удара советской артиллерии в начале сражения, стал одним из самых сильных впечатлений за всю войну.

Солнце светило ярко, но мы понятия не имели, который час. Ещё утро или уже наступил день? Да какая разница: ели и пили мы, когда хотели, спали, когда могли, а думать пытались, когда снимали каску. Просто удивительно, как каска мешает думать…

Ещё стоял день, когда в сады ворвался грохот заградительного огня противника; но пострадали от него прежде всего наши войска, которые вели наступление. Мы же забрались в убежище, в подвал, и со страхом взирали на потолок, с которого при каждом разрыве сыпалась штукатурка.

— Надо было его укрепить, — сказал ветеран. — Если рядом разорвётся бомба, нас погребёт под развалинами.

Обстрел продолжался не менее двух часов. Несколько снарядов упало поблизости от нас, но рассчитаны они были явно для немецких войск, которые вели наступление. На пальбу орудий противника отвечали огнём наши пушки, и грохот от артиллерийских снарядов был столь силён, что больше практически ничего не было слышно. Русские гаубицы стреляли на расстоянии всего лишь тридцати метров. К тому же над нами пролетали снаряды наших гаубиц, и вероятность того, что потолок обрушится от них, была ничуть не меньше.

Во время обстрела мы чувствовали огромное напряжение. Пытались делать предсказания, но события опровергали только что сделанные прогнозы. Ветеран с беспокойством курил одну сигарету за другой и без конца требовал, чтобы мы заткнулись. Краус забился в угол и там бурчал себе что-то по нос, наверное, молился.

Вечером у нас побывал взвод, участвовавший в контратаке; солдаты установили поблизости противотанковое орудие. Немного позднее появился полковник, который проинспектировал подпорки, поставленные нами, чтобы крыша совсем не обрушилась.

— Молодцы, — произнёс полковник. Он обошёл наш взвод, предложил каждому сигарету и затем направился в дивизию «Великая Германия», расположенную ещё ближе к фронту.

Темнело. На фоне сломанных деревьев вспыхивали огни. Битва продолжалось, и напряжение становилось невыносимым. Нам пришлось выставить снаружи караул, так что никто из нашего отряда как следует не выспался. На рассвете нас подняли и приказали оставить обжитое убежище и продвигаться вглубь советской территории. Немецкое наступление продолжалось.

Мы своими глазами увидели целое поле мёртвых солдат гитлерюгенда: они погибли во время вчерашнего артиллерийского налета. С каждым шагом мы понимали, что может произойти и с нашей презренной плотью.

— Хоть бы закопали их, нам бы не пришлось на это смотреть, — пробурчал Гальс.

Все засмеялись, словно он пошутил.

Участок, по которому мы шли, представлял собой сплошные воронки. Как кто-то смог выжить здесь, просто удивительно. За насыпью располагался полевой госпиталь: по крикам и стонам, доносившимся из него, можно было подумать, что там скотобойня. Увиденное нас потрясло. Я чуть не упал в обморок, а Линдберг от страха разрыдался. Пройдя за загородку, мы уставились в небо. Перед нами будто во сне проходили молодые солдаты с оторванными руками, гноящимися ранами, торчащими из животов кишками, прикрытыми простынями.

Пройдя госпиталь, мы форсировали канал. Вода доходила нам до груди; но её прохлада привела нас в чувство. На дальнем берегу поросший травой дёрн был покрыт трупами русских. Чёрный от гари, стоял русский танк; позади его виднелось орудие и тела танкистов, которых разнесло на куски. Слева ещё с большей яростью кипел бой. Нам показалось, что один из русских пулеметчиков, лежащий на поле боя, застонал. Мы подошли к нему. Кто-то из солдат откупорил фляжку и поднял его окровавленную голову. Русский уставился на нас широко распахнутыми глазами, в которых сквозил страх. Он вскрикнул, и его голова упала на колесо орудия. Пулемётчик был мёртв.

Мы миновали лесистые холмы, сменявшие друг друга. Здесь в тени деревьев перегруппировывались и отдыхали войска, вернувшиеся с линии фронта. Многие солдаты были перевязаны. Белые бинты резко выделялись на фоне их лиц, посеревших от грязи и усталости. В нашем взводе провели перекличку и всех направили в назначенные пункты.

Гренадёров из нашего взвода направили в другую часть, а в наши ряды влились два солдата из дезорганизованных подразделений. К несчастью, возглавил наш взвод фельдфебель, о котором уже шла речь; теперь ему оставалось жить всего один день. Как и было приказано, мы на танках добрались до громадного плато, уходившего в бесконечную даль…

Спрыгнув с танков, которые остановились, мы оказались среди солдат, лежавших ничком на дне траншеи. Выстрелы из пятидесятимиллиметровой артиллерии противника показали нам, что здесь уже передовые позиции. Танки развернулись и скрылись за деревьями, расположенными в пятидесяти метрах позади нас.

Мы протиснулись сквозь толпу солдат, набившихся в окоп. Наше появление они восприняли без особого восторга. Артиллерия неприятеля вела огонь по движущимся танкам: по мере того как они удалялись в лес, стихали и звуки разрывов. Тупица-фельдфебель забеспокоился, что вокруг только и делают, что стреляют, и стал обсуждать создавшееся положение с молодым лейтенантом. Вскоре тот подал знак своим подчинённым. Согнувшись в три погибели, они направились в лес. Иваны, от которых не скрылось происходящее, дали по ним пять-шесть очередей. Вокруг нас засвистели пули.

И снова мы оказались одни в окопе: нас было девятеро, а прямо перед нами — позиции русских. В небе ярко светило солнце.

— Хватит прохлаждаться, за работу, надо установить пулемет, — рявкнул фельдфебель голосом, который больше подходил для воинского смотра.

Как и было приказано, мы принялись ворошить кирками пыльную землю Украины. Времени на разговоры не хватало: солнце палило так, что едва хватало сил работать руками.

— Нас и пристрелить не успеют, — сказал Гальс. — Мы раньше загнёмся от усталости.

— Голова раскалывается, — тяжело вздохнул я.

Но фельдфебель не желал давать нам поблажки. Он с тревогой вглядывался вдаль: сколько хватало глаз, там простиралась пустыня, на которой не росло ни травинки.

Едва мы поставили пулемёт, как раздался грохот танков, отчего нас бросило в дрожь. В этот превосходный денек невесть откуда возникли танки; они направились на восток. Позади них, согнувшись, скрытые облаками пыли, шли немецкие солдаты. Минут через пять русские начали жесточайший обстрел. Все вокруг покрылось дымом, за огненными вспышками не стало видно солнца. Едва заметные за облаком пыли, вдалеке, метрах в восьмидесяти — ста, мерцали всполохи. Никогда раньше я не видел, чтобы так трескалась земля. От обстрела в лесу начался пожар. Мы готовы были кричать от ужаса, но горло пересохло, и не удавалось выдавить ни звука. Всё полетело в тартарары. В воздухе носились осколки снарядов и огненные искры. Первый же вал поглотил Крауса и новеньких солдат, прежде чем они успели опомниться. Я забился в самый дальний угол окопа и безумными глазами смотрел, как на нас движется смерч. Обезумев от страха, я взвыл. Голова Гальса уткнулась в мою, наши каски ударились друг о друга, как будто стукнулись две кастрюли. Лицо друга исказил ужас.

— Нам конец, — еле просипел он. Его слова перекрывал грохот разрывов, от которого захватывало дух.

Вдруг в наш окоп, будто с неба, свалился кто-то. Затем навалилось ещё чье-то тело. Это были два новобранца из нашего взвода. Задыхаясь, один из них прокричал:

— Вся наша рота погибла!

Он осторожно высунул голову, и в тот же миг прогремело сразу несколько взрывов, от которых солдату снесло каску, а вместе с ней и часть черепа, упавшую Гальсу прямо в руки. Мы оба перемазались кровью и останками человеческой плоти. Со всех сил Гальс отшвырнул кровавые мозги и зарылся лицом в грязь. Взрывы были столь сильны, что нам показалось — началось землетрясение. Тут по дну окопа прошла мощнейшая вспышка. Сверху вместе с землей на нас обрушился один из пулемётов. Те, кто от страха были ещё в состоянии шевелить губами, кричали:

— Нам конец!

— Мама!

— Нет! Нет!

— Нас погребёт заживо!

— На помощь!

Но никакие слова не могли остановить обрушившийся на нас ураган…

В окоп завалилось ещё около тридцати солдат. Они без стеснения стали нас распихивать: каждому хотелось забраться поглубже. Шансов выжить у тех, кто остался снаружи, не было. Вся земля покрылась воронками от снарядов. Доносился топот солдат, бегущих в укрытие. Но обстрел не прекращался, и погибали те, кто уже решил, что спасся.

Раздался рёв истребителей. Мы закричали «Ура!» пилотам Люфтваффе. Прошло несколько секунд, и обстрел прекратился. Оставшиеся в живых офицеры подавали сигналы к отступлению. Из окопа, как кролики из норы, преследуемые удавом, стали выползать солдаты. Мы уже было влезли, но тут раздался рык фельдфебеля (он был еще жив):

— А вы куда? Мы обязаны остановить контрнаступление русских. Приготовьте пулемёт к бою.

На дне окопа, который теперь было не узнать, лежало шесть трупов солдат из гитлерюгенда. Из ямы, образовавшейся слева, торчали сапоги Крауса. А гренадёра засыпало полностью.

При помощи ветерана, лицо которого было залито кровью, нам удалось установить на место пулемет. Местность перед нами изменилась до неузнаваемости: повсюду виднелись ямы, как будто тут поработал мощный экскаватор. Везде нашим взорам представлялась одна и та же картина: дым, пламя, трупы. Вдали, через завесу из пыли и дыма, проглядывали огненные гейзеры: это наши «Мессершмиты» сбросили бомбы на русскую артиллерию; похоже, они подожгли склады с боеприпасами. От взрывов со страшной силой сотрясался воздух, и всё вокруг горело.

— Ублюдки! — кричал ефрейтор. — Наконец-то они получили по заслугам.

Наши истребители повернули на запад, и русская артиллерия снова открыла огонь. Главной мишенью её стали танки: они беспорядочно отступали, треть их была уничтожена.

Когда в наш окоп ворвались обезумевшие от страха солдаты, они чуть не сломали мне руку, но в тот момент я ничего не ощущал. Теперь же я почувствовал зверскую боль, которая никак не желала отступать. Впрочем, дел у меня было по горло, так что слишком сокрушаться о здоровье не приходилось. На севере и на юге продолжался обстрел. Затем нас снова охватил ураган, сея боль и ужас. Солдаты нашего взвода дышали с таким трудом, с каким дышит инвалид, который только что выздоровел и вдруг понял, что у него совсем не осталось сил жить. Мы потеряли дар речи, не находили слов, чтобы выразить то, что чувствовали. В душе тех, кому пришлось пройти через то, через что прошли мы, навечно остаётся подспудный страх, с которым человек не в силах совладать. С годами этот страх лишь усиливается, и с ним ничего нельзя поделать: даже я, пытаясь выразить пережитое, не могу об этом говорить.

В оцепенении, забытые Богом, в которого многие из нас верили, мы лежали в окопе, напоминавшем теперь гробницу.

Время от времени кто-нибудь выглядывал наружу: смотрел, не движется ли на нас с севера, из песчаной пустыни, смерть. Мы потеряли жизненные ориентиры: забыли, что люди созданы не только для войны, что жизнь продолжается, что помимо страха есть надежда, другие человеческие чувства, что иногда встречается настоящая дружба, что человек даже может влюбиться; что в земле можно не только хоронить мёртвых, но и выращивать хлеб.

Мы потеряли способность думать, двигались без единой мысли в голове. От пребывания в окопе, битком набитом солдатами, руки и ноги перестали слушаться: слишком много энергии уходило на то, чтообы растолкать живых и мёртвых соседей. Фельдфебель без конца повторял, что мы должны удержать позицию, но каждый новый разрыв всё глубже загонял нас на дно траншеи.

Мы не успели понять, что уже прошёл день и наступила ночь. С нею вернулся наш страх.

<…>

К полуночи обстрел стих. Но никто даже не пошевелился. Мы настолько обессилели, что любое движение казалось пыткой. Лишь ветеран смог достучаться до нашего сознания:

— Ребята, не время спать: как раз сейчас иваны пойдут в атаку.

Фельдфебель с испугом взглянул на него. Он встал и опёрся о стену траншеи. Через несколько мгновений его голова опустилась: он забылся нервным сном.

Ветеран пытался привести нас в чувство, но шестеро оставшихся в живых не обращали на него внимания. Нас не удалось победить орудийным огнём, но сон одолел бойцов. Если бы в этот момент русские пошли в атаку, они бы сберегли жизни множества своих солдат. Немецкие солдаты, на которых была возложена задача не допустить продвижения врага, либо спали, либо были убиты. Хотя крупнокалиберные орудия ещё стреляли и было много вспышек, на четыре часа мы полностью отключились от происходящего.

<…>

Мы с безразличием взираем на происходящее. Смерть потеряла для нас привкус драмы — мы к ней привыкли. Пока солдаты возятся с трупами, мы с Гальсом обсуждаем наши шансы остаться в живых.

— Руки и ноги болят, но ничего серьёзного.

— Интересно, что там с Оленсгеймом?

— Вроде перелом руки.

— А как твоя рука?

— Плечо жутко болит.

А за нами потели на грязной работе остальные солдаты, обмениваясь впечатлениями:

— Хайнц Феллер, 1925 года рождения, не женат… бедняга.

— Дай-ка посмотрю, что там у тебя с плечом, — сказал Гальс. — Вдруг ты тяжело ранен!

— Вряд ли… просто царапина. — Я расстегнул ремень.

Я уже собрался было обнажить плечо, как в утреннем воздухе раздался грохот. Через мгновение вокруг нас засвистели русские снаряды. Мы снова в ужасе забились на дно окопа.

— Господи, — закричал кто-то. — Опять началось!

Ко мне, пробираясь между сыплющимися камнями, приближался Гальс. Он что-то сказал, но его голос потонул в грохоте разрыва.

— Нам не удастся продержаться, — произнёс он. — Надо выбираться отсюда.

Совсем рядом упал снаряд, от разрыва которого всё вокруг окрасилось всполохами пламени. Нас окутал густой дым, в окоп посыпались целые тонны земли. Послышались испуганные крики, а затем голос штабс-фельдфебеля:

— Никто не пострадал?

— Боже, — прохрипел ветеран. — Что же молчит наша артиллерия?

Линдберг снова задрожал. И тут обстрел прекратился. Ветеран осторожно высунулся наружу. Ещё семь голов показалось следом. В равнине ещё не улеглась пыль.

— Значит, снаряды кончились, — усмехнулся фельдфебель. — А то бы они ни за что не остановились.

Ветеран, как обычно, с отсутствующим видом взглянул на него.

— А я-то подумал, что это у нас снаряды кончились. Иначе почему наша артиллерия не стреляла?

— Мы готовимся к наступлению, поэтому орудия молчат. Подождите, скоро появятся наши танки…

Ветеран не отрывал взгляда от горизонта.

— Не сомневаюсь, — продолжал разглагольствовать фельдфебель, — в любую минуту немецкие войска перейдут в наступление.

Но мы больше не слушали его: наши взоры были прикованы к ветерану. Его зрачки расширились, он раскрыл рот, словно собирался закричать. Фельдфебель, наконец, замолчал. Мы все посмотрели туда же, куда и ветеран.

Вдалеке растянулась по всему горизонту чёрная полоса. Она набегала, как волна на берег. Несколько мгновений мы не могли оторвать взор от страшной картины. Войска шли сплочёнными рядами, которые казались нереальными. От крика ветерана у нас душа ушла в пятки:

— Сибиряки! К нам идут сибиряки! Да их миллион!

Он схватился за пулемёт и засмеялся сквозь зубы. В отдалении, подобно урагану, разносился рёв тысяч глоток: «Ура!»

— Всем занять свои места, — приказал фельдфебель. Он как заворожённый смотрел на приближающиеся войска противника.

Мы взялись за винтовки и автоматы и оперлись о насыпь окопа. Гальс весь дрожал, а его напарник, Линдберг, не мог совладать с пулемётной лентой.

— Ко мне, быстро, — рявкнул Гальс. — Ко мне, или я пристрелю тебя!

Лицо Линдберга задергалось: он готов был расплакаться. Ветеран больше не кричал. Он опёр пулемёт о плечо, взвёл курок и со всех сил сжал зубы. Крики советских солдат становились всё громче, их раскаты долго не затихали.

Застыв от ужаса, мы даже не могли представить себе, сколь велика мощь противника. Подобно мыши, застывшей при виде змеи, нас парализовал страх. Линдберг сломался. Он плакал и кричал, затем бросился на дно окопа:

— Они нас убьют, убьют. Нас всех прикончат!

— Вставай! — рявкнул фельдфебель. — Вернись на пост, или я сам прикончу тебя!

Он с силой поднял Линдберга на ноги, но тот с рыданием опять сполз на землю.

— Подлец! — крикнул Гальс. — Ну и черт с тобой, подыхай! Я и без тебя обойдусь.

Крики русских раздавались вполне отчётливо, вновь прозвучало мощнейшее «Ура!».

«Мама, — подумал я. — Мамочка!»

— Ура! Ура, победа, — передразнил русских ветеран. — Только подойдите!..

Масса солдат была от нас всего в ста метрах. Тут до нас донёсся рев двигателей. В утреннем небе показалось три самолета.

— Бомбардировщики! — закричал судетец. Но мы и без него их заметили.

Мы оторвали взгляд от орды русских. Самолеты, не снижая скорости, спускались на солдат.

— «Мессершмиты»! — крикнул фельдфебель. — Вот это да!

— Ура! — закричали мы. — Да здравствует Люфтваффе!

Три самолета парили над русской армией и поливали её смертоносным огнем. Обстрел с неба послужил сигналом нашим пушкам, скрытым в лесу: они тоже открыли огонь по противнику. Застрочили и уцелевшие во время бомбежки пулемёты. Самолёты летели прямо над головами наступающих и вдохнули в наших солдат волю к победе. Через мои руки бежала лента пулемёта. Одна закончилась, и мы заправили вторую. Открыли огонь и крупнокалиберные орудия вермахта. Они нанесли по большевикам, шедшим в атаку, как во времена Наполеона, смертельный удар.

Но русские солдаты продолжали двигаться. Но теперь смерть нас больше не пугала. Я не отрывал взора от раскалившегося дула пулемёта, который удерживал ветеран.

— Приготовить гранаты! — приказал фельдфебель, стрелявший из «люгера» с левого плеча.

— Бесполезно! — ещё громче крикнул ветеран. — У нас не хватит боезапаса. Нам их не остановить. Фельдфебель, отдавайте приказ об отступлении, пока ещё не слишком поздно.

Мы переводили взгляд с фельдфебеля на ветерана. Всё громче и громче становились крики русских:

— Ура!

Они стреляли с бедра, прямо на бегу. Вокруг засвистели пули.

— Ты спятил, — упирался фельдфебель. — Отсюда не уйдёшь. В любую минуту появятся наши войска. Так что, ради бога, стреляйте, не останавливайтесь.

Ветеран зарядил последний магазин.

— Сам ты спятил. «В любую минуту»… Да пошёл ты к черту! Сиди здесь! Помирай, если хочешь!

— Вернитесь! — заорал фельдфебель.

Ветеран выбрался из окопа и, пригнувшись как можно ниже, со всех ног бросился в лес. Не останавливаясь, он крикнул:

— За мной!

Мы в спешке похватали оружие.

— Бежим! — закричал судетец.

И весь взвод побежал за ним. От страха мы обезумели. Сломя голову, задыхаясь, неслись к зарослям. Вокруг свистели русские пули. Как ни странно, мы бежали все семеро: фельдфебель, не прекращая выкрикивать ругательства, оказался рядом с нами:

— Подонки! Отстреливайтесь! Вы же погибнете! Лучше умереть в бою!

Но мы не останавливались.

— Стоять! — орал фельдфебель. — Стойте, свиньи!

Мы поравнялись с ветераном, который остановился перевести дух у покорёженного дерева.

— Ах ты, ублюдок! — не унимался фельдфебель. — Ну, я о тебе доложу!

— Плевать, — рассмеялся ему в лицо ветеран. — Лучше штрафбат, чем русский штык.

Ги Сайер. Последний солдат Третьего рейха (Дневник рядового вермахта, 1942–1945). 

Также по теме

Новые публикации

Рынок компьютерных игр огромен и насчитывает уже не одно десятилетие, а русская тема в видеоиграх не теряет популярности уже много лет. В этом обзоре мы представим самые впечатляющие игры зарубежных студий, сюжет которых так или иначе связан с Россией. Во вселенной видеоигр есть загадочный остров Сибирия, на котором живут мамонты, Баба-яга с Соловьём-разбойником, приключения на Транссибирской магистрали во время Октябрьской революции, танковые сражения Второй мировой и многое другое.
Четыре зала отдаст знаменитая  галерея Уффици во Флоренции под русские иконы. Шедевры русских иконописцев впервые будут выставлены в постоянной экспозиции и войдут в основной маршрут одного из старейших музеев Европы. В экспозицию будут включены 78 икон, попавших в Италию в XVIII и XIX вв. Ежегодное количество посетителей Уффици приближается к двум миллионам. «Русский мир» узнал, кто приезжает к устюженским иконам Кирилла Уланова.
В этом году отмечается 130 лет со дня рождения одного из выдающихся русских учёных XX в. – социолога Питирима Сорокина. Он родился в селе Турья Вологодской губернии (ныне это в Республике Коми), а закончил свой путь в Винчестере, штат Массачусетс. В последние десятилетия имя Сорокина вернулось в Россию. О том, как сохраняют наследие великого земляка на родине, мы поговорили с директором сыктывкарского центра «Наследие» им. П. Сорокина Ольгой Кузивановой.
Пока нынешние западные политики по-прежнему пытаются разговаривать с Россией с позиций обвинения, подрастает новое поколение молодёжи, которое не хочет смотреть на нашу страну сквозь призму русофобии. Именно на них рассчитана созданная по указу Президента РФ государственная программа «Новое поколение».
МИА «Россия сегодня» представило результаты исследования материалов западных СМИ, пишущих о России. «Осьминог-1» – так неформально называется этот проект, намекая на традиционное, насчитывающее уже полтора века изображение России в западных карикатурах в виде спрута.
Как прославиться и стать популярным блогером с 300 тысячами подписчиков, если тебе слегка за 70? Эстонский пенсионер Арно Павел нашёл свою формулу успеха. В 72 года он проехал на своём УАЗике от Таллина до Владивостока и обратно. Впечатлений от такого путешествия любому человеку хватило бы на всю жизнь. Но Арно на этом не остановился...
Игорь Егоров, обычный школьный учитель из подмосковного наукограда Пущино, уже много лет проводит свои отпуска в поездках по Европе, где он занимается поисками могил русских белоэмигрантов и разыскивает информацию о забытых фигурах русского зарубежья. Рядом всегда верный помощник – жена Ануш. К этим поискам педагог активно приобщает и своих учеников.
В Латвии и России в эти дни отмечают 75-летие освобождения от немецкой оккупации. Накануне памятной даты МИД Латвии выступил с демаршем, выразив недовольство проведением в Москве салюта по случаю юбилея освобождения Риги советскими войсками, назвав празднование недружественным жестом со стороны России.